Ленинград один мой знакомый который самый толстый

рБЧЕМ мХЛОЙГЛЙК. мЕОЙОЗТБД ДЕКУФЧХЕФ лОЙЗБ ФТЕФШС

Глава 1. Прощание с Ленинградом. Был пасмурный, прохладный июльский письмами и бумагами лежали три толстые тетради в коленкоровых обложках. Единственным украшением у матери был шелковый платочек, который она Короткое время из окна автобуса я наблюдал знакомые ряды старых. Передайте большой привет Георгию Владимову и, если сочтете это удобным, лето в качестве разночинца, знакомого бедняка и маленького гувернера, И вот недавно мой отец, который знал Евгения Кузнецова, специалиста по Тем более, что когда-то, еще в Ленинграде, один мой культурный. Все подборы песен на гитаре группы Ленинград с аккордами песен. Ленинград - Любит наш народ всякое говно. Am DmСтас .. Ленинград - Ё- моё.

Я помню, что в парижских трущобах Бельвилля спал не с автоматом в руке, а с бразильским мачете. На автомат денег не хватало?

Не хватало, хотя я присмотрел на "блошином рынке" хороший английский пистолет "Кобра" барабанный и собирал деньги на. Кстати, с первой же передачи на Радио Свобода почти половина суммы набралась. И собственно говоря, после первой передачи последовал цикл, после Парижа последовал Мюнхен, после Мюнхена - Прага, и так 25 лет, как вы сказали, пролетело. Сергей, я бывал в парижском бюро Радио Свобода в конце х годов. Помню, что там собиралось вполне блестящее общество, да и место было изящное. Там был балкон, на который всех гостей выводили и они ахали, потому что был потрясающий ракурс, Эйфелева башня над тобой вставала в какой-то необычный рост.

Там был Виктор Некрасов, сотрудники "Континента", тот же Галич, публика была крайне интересна. Вы застали многих из них?

Разумеется, я застал почти всех, даже сына Столыпина. Во-первых, это было замечательное место. Мне 20 остановок надо было ехать, когда выходил из метро, то видел тот самый вид на Эйфелеву башню, есть фотография фюрера, тайно посещавшего Париж после победы, смотрит с моста на Эйфелеву башню. Замечательный дом, действительно балкон, на котором мы с Виктором Некрасовым фотографировались на фоне Эйфелевой башни.

Там был замечательный коллектив, которым руководил англизированный джентльмен Виктор Ризер-Шиманский, для меня воплощение большого стиля Радио Свободы, отчасти я все-таки застал, Иван Никитич лучше знает об этом большом стиле.

Там был Семен Мирский, будущий директор парижского бюро, писатель Анатолий Гладилин, который, несомненно, был властитель дум исповедального поколения. Хрущевская оттепель х, вместе с Аксеновым Гладилин был одним из кумиров.

Анатолий Кузнецов в то время работал через Ла-Манш, совсем. Так что я оказался среди. Я думаю, самое время нам послушать Семена Мирского, о котором только что упомянул Сергей. Первым человеком, которого я встретил у подъезда в день моего первого появления на Радио Свобода, первого мая го года, был пьяный дядька, неверным шагом выходивший из здания. А я-то думал, что в этом бастионе антисоветчины международный праздник трудящихся не отмечается. Это была ошибка, одна из многих.

Прошло какое-то время, и я узнал, что на Свободе работают люди самые разные: Короче говоря, я понял, что отъезд из Советского Союза за рубеж не означал для меня окончательного прощания с родиной, ибо на Свободе было все и даже чуточку.

Были американские начальники, которых, разумеется, принято было ругать, но которые худо-бедно понимали, как нами надо руководить. С тех пор прошло без малого сорок лет, из людей, принимавших меня тогда на работу, никого уже нет в живых, но многих вспоминаю часто и с благодарностью. Были среди них люди ярко одаренные и даже блестящие. Но мне хочется почему-то вспомнить одного человека, чей голос, возможно, вообще никогда не звучал на волне Радио Свобода.

Звали его Александр Михайлович Перфильев, и был он уже весьма пожилой, молчаливый, застенчивый, работавший в отделе новостей. В годы гражданской войны Александр Перфильев служил в Белой армии и был казачьим есаулом, что в моем представлении плохо вязалось с его внешностью - он был щуплый, невысокого роста в очках. После войны оказался в Германии. Какое-то время был мужем писательницы Ирины Сабуровой, тоже, кстати, работавшей на радио, и был он поэт.

Однажды на салфетке, в которую был обернут съеденный вместе бутерброд, Александр Михайлович написал моей жене благодарственный экспромт. А в ответ на вопрос, как ему удается так быстро импровизировать, Перфильев ответил, что говорить в рифму ему гораздо легче, чем прозой. Грусти тогда с тобою мы не знали, ведь мы любили и для нас весна цвела. Ах эти черные глаза А этажом выше в студии наш главный в те годы диктор Сергей Рудник читал сводку новостей, в которой мы из Мюнхена рассказывали гражданам СССР о том, что творится в их собственной стране.

Петр, я слушал Семена, и мне вспомнилось в связи с песней, в связи с американскими начальниками. Видите ли, Радио Свобода было не только место служения, это было и место службы для многих. У нас действительно была администрация, администрация принимала решения, и эти решения были подчас нелепыми. Я вспоминаю, что, например, был у нас начальник, ассистент директора радиостанции, которому вменили в обязанность заниматься деятельностью под названием "инвентаризация голосов".

Что это такое, конечно, не понимал. Я припоминаю, как он пришел ко мне в комнату и решил сделать инвентаризацию моего голоса. Я был молодой, веселый, я и сейчас еще веселый и не очень старый, и я для него спел. Я помню, что на лице у него был ужас, и именно поэтому я больше никогда не пою публично, чтобы не приводить людей в ужас, но инвентаризация голосов на этом тоже закончилась.

Вы знаете, я немедленно вспомнил историю про Эла Аркуса, ныне покойного. Руслан Гелисханов его, конечно, знает. Это был главный продюсер нью-йоркского бюро, с которым я много лет работал. Однажды я делал сюжет к какому-то юбилею фильма "Тарзан", который оказал огромное влияние на послевоенное поколение советских людей. Я сочинил какой-то текст и стал искать знаменитый вопль Тарзана, который издавал Джонни Вайсмюллер, великий пловец и знаменитый артист, исполнивший роль Тарзана.

У нас была большая достаточно фонотека, ничего не получилось. И вдруг в разгар наших поисков зашел Эл Аркус, он по-русски не говорил, спросил, что вы тут копаетесь, почему взволнованны. В связи с этим, господа, мне немножко обидно, что вы все время рассказываете про Мюнхен, про Париж, можно подумать, Нью-Йорка не.

Я проработал 7 лет на Радио Свобода в нью-йоркском бюро и какое-то время даже им заведовал. Там были персонажи отнюдь не менее примечательные. Начать с того, что к нам время от времени приходил Иосиф Бродский записывать и читать свои стихи. Постоянным сотрудником еженедельным, иногда по две-три программы в неделю вел Сергей Довлатов, это тоже о чем-то говорит. И как раз на днях усилиями Ивана Толстого в пражской библиотеке была открыта выставка книжная "Писатели у микрофона", писатели с Радио Свобода.

Довольно представительная, даже мы все были ошеломлены, чьи книжки выставлены на этих стендах, мы не ожидали такого размаха. В связи с этим поднялся разговор - что делать писателю на радио? И я вспомнил, как вел себя в этом отношении Сергей Довлатов, когда он приносил мне как редактору свои скрипты, мы так называли тексты, и там уже были для меня написаны вопросы.

Выглядело это следующим образом: Вот что такое писатели на Радио Свобода. И на эту тему я попрошу дать справку нашего историографа и автора выставки Ивана Толстого. Писатели на Радио Свобода так же естественны как микрофоны, музыка и так далее. Радио Свобода - очень писательское радио и писательским было с самого начала. Дело в том, что на радио существовали при приеме на работу две категории людей.

Одна категория - те, кто умел что-то делать руками или умел записывать звуки, они назывались "технишенс". Другие назывались "райтерс", и поэтому половина сотрудников радио были писатели. По радио нужно было рассказать о русской и советской истории, о тех белых пятнах на карте интеллектуальной и исторической нашей страны.

Нужно было прочесть те произведения, которые слушатели не могли прочесть в Советском Союзе. Постоянно обращались к американским, европейским писателям за их мнением, за высказыванием на ту или иную тему. Словом, Радио Свобода предоставляло широчайшие возможности для всех, кто пишет, для всех гуманитариев, которые могут рассказать что-то интересное, неизвестное и важное слушателям в Советском Союзе.

Сколько имен представлено на вашей выставке? На выставке только 50 человек, и это, я бы сказал, одна десятая того, что могло бы быть представлено. Конечно, большинство из них малоизвестны или совсем неизвестны. Господа, напоследок я вас попрошу высказаться вот на какую тему. В м году штаб-квартира Радио Свобода перебралась из Мюнхена в Прагу, что это такое для вас было, и как вы себя ощущаете тут?

Вы знаете, я переезжал с огромным интересом и в то же самое время с опасением. С опасением, что закончилась полоса моей профессиональной жизни, закончилась в Мюнхене.

Оказалось, что в этой части я ошибался, я с наслаждением работаю у микрофона в Праге. Я считаю, что мы вполне на месте и уместны. И что наша миссия продолжается. Я не сожалею ни одной минуты о том, что мы переехали из Западной Европы в Европу прежде Восточную, а ныне так называемую Центральную.

В Барнауле впервые выступит «Ленинград»

Вот как раз в центре нам и место. Я собирался выполнить свое обещание, которое я дал Юрию Гендлеру - это поставить продукцию в Праге на ноги. У меня были планы пойти на телевидение, в Германии открыть телевизионный канал, чего не произошло. Я понял, что это не только потому, что там что-то не удалось, я не мог уйти отсюда. Я понял это в том году, когда я полюбил работу на радио, это было в подвалах в Нагорном Карабахе, в которых мы с Савиком Шустером прятались от войны, которая как раз началась в то время, и повстанцы нас забрали и увели в подвал, потому что думали, что мы шпионы армянские.

И когда увидели бумаги наши как журналистов Радио Свобода, спасли нам жизнь. Это одно слово Радио Свобода заставило их отпустить. И я понял, что я останусь на этом радио, я не хочу ничего другого делать. У нас передача носит несколько легкомысленный, веселый воспоминательный характер, что естественно в юбилей. Мы не говорили о том, о чем сейчас упомянул Руслан, о Радио Свобода на войне, а это было - афганская, об чеченские страшные войны, работа наших корреспондентов.

Я думаю, что когда-нибудь мы сделаем и такую передачу - Радио Свобода на войне. Сергей Юрьенен, как вы себя чувствуете в Праге? Радио Свобода - это еще и возможность путешествовать. Я приехал сюда вместе со всеми в м году. Прага - это новые технологии, новое вдохновение, и у Праги, как я говорил на этой выставке, та же историческая миссия, что у Радио Свобода. Прага и Радио Свобода - медиум между мирами и культурами.

Привезти европейские книги, бумаги, регалии, все свое почетное досье. Чтобы эта поездка не была разорительной, надо выступить в трех-четырех городах, и не только покрыть все расходы, но и заработать как следует.

Для этого всего нужно, чтобы кто-то эту поездку и выступления организовал. Я видел, как он организовывал выступления Авторханова,24 это было явно неудачно, то есть значительно менее успешно, чем могло бы. И опять я вынужден прибегнуть к цинизму. Здесь есть такая организация "Руссика". Однако именно к его услугам прибегли Войнович и Максимов, когда ездили по Америке, и он организовал их выступления прекрасно.

То есть не жалел денег, времени и сил на рекламу, торговался с владельцами хороших залов и в результате сам нахапал денег и дал заработать вышеупомянутым товарищам. Как это ни прискорбно, но Кухарец сделает все в десять раз лучше, чем Валк. Если дать ему знать, что Владимов готов приехать с выступлениями, он, конечно, за это возьмется. И попутно Вы устроите здесь свои дела. Всем, чем только возможно, я сочту за честь быть Вам полезным.

Письмо получилось невероятно длинным, настолько, что даже чтение его обременительно для занятого человека, и все-таки многие вещи затронуты очень бегло. Если я написал много лишнего, понятного и давно утрясенного без меня — отбросьте. Если во всем этом содержится крупица интересующей Вас информации, давайте развивать именно этот пункт.

Если я лезу не в свои дела, простите. Если сочтете нужным ответить на мое письмо, то реагируйте в том объеме, в каком Вас затронутые темы интересуют. И наконец, если что-то в моем письме Вам покажется бестактным, то имейте в виду, что исходил я из самых уважительных и добрых чувств к Вам и Вашему творчеству. Большой привет Вашему семейству. Довлатов 1 22 февраля г. Впрочем, свою силу прозаика Вы, верно, сознаете и без.

Надеюсь, у Вас нет к этому журналу предубеждения. Вряд ли и С. Но образ подобного человека был у него из излюбленных. Вышла уже после его смерти: Степень безразличия Пановой к современной художественной литературе С. Так же как преуменьшено знание ею русской классики.

На московских Воробьевых горах вместе с Николаем Огаревым он принес клятву "отомстить казненных" декабристов, отдав жизнь избранному пути борьбы. Все это, разумеется, было известно и самому С. Марамзинк которой в конце х тяготел С. Александр Александрович Генис род. Из многочисленных публикаций обоих критиков об С.

Довлатов и окрестности М. Петр Вайль, Александр Генис. Современная русская проза Ann Arbor, "Эрмитаж", Максимова, с г. Синявского с под ред. Первая из них совместно с "Компромиссом" С. Оно начинается словами о том, что С. Упомянутое интервью с С. Слова прощания с Борисом Шрагиным, умершим 15 авг. Павел Михайлович Литвинов род. Михайло Михаил Николаевич Михайлов род. Возможно, и потому, что сам он в нем никогда не печатался.

При этом изд-ве с г. Издал несколько книг, посвященных исследованию механизма террора в СССР. Среди них наиболее известна не раз переиздававшаяся "Технология власти". Дэвидом Дэскелом русский букинистический магазин в Нью-Йорке; с конца х занимается также выпуском книг. Гольдштейн, с конца х известен также под фам. Сооl и Кулаков род. Вчера я совершил оплошность, отослав Вам небольшую авиа-бандероль с меньшим, чем положено, количеством марок.

Точнее, вместо 6-ти центовых марок я по ошибке наклеил 6 двадцатицентовых. В таких случаях американская почта либо возвращает бандероль отправителю, и тогда все просто — я немедленно отошлю ее.

Но бывает так, что вместо этого почта меняет авиа-способ доставки на морской, то есть — долгий. В этом случае я мог бы показаться Вам человеком невоспитанным, что верно лишь отчасти, поскольку на письма я реагирую сразу, а на Ваше письмо — тем.

В бандероли содержатся две статейки, и обе, я уверен, для "Граней" совершенно не подходят, а посланы они за неимением пока ничего лучшего всего лишь для выражения полной готовности к сотрудничеству. В этой же бандероли находится гигантское мое письмо с изложением на семи страницах без интервалов и полей — разнообразных проектов относительно распространения "Граней" в Америке.

Копии с этого письма я не оставил, а написать всю эту эпопею заново у меня уже нет сил. Тем более, что это тоже не очень срочно. Единственное, что не терпит отлагательств — это мое чувство благодарности к Вам за внимание к моим сочинениям и за лестное приглашение к сотрудничеству. Первый же рассказ, который я сочту достойным опубликования, будет Вам отослан.

И еще, я вот что мог бы предложить. Игорь Ефимов сказал мне, что "Грани" планируют создать раздел коротких рецензий. За два последних года я написал для радио "Либерти"1 около сотни таких рецензий. Откровенно говоря, в большинстве своем они написаны кое-как, что объясняется самыми разными причинами. Но, во-первых, я мог бы лучшие из них переписать и дотянуть до нормального уровня, а во-вторых, мог бы те рецензии, которые предназначены для последующего опубликования, писать в дальнейшем с бульшим усердием.

Платить за эти рецензии не придется, поскольку они будут оплачены радиостанцией "Либерти", и грех мне вытягивать деньги дважды примерно из одного и того же источника.

Пусть кто-то из Ваших сотрудников надеюсь, Вы — не единственный штатный работник "Граней" коротко ответит, заинтересован ли журнал в таких рецензиях, и я сразу пришлю штуки три-четыре. А главное — еще раз спасибо за внимание, тем более ценное, что в эмиграции среднему автору почти невозможно добиться отклика на свою работу.

Большой привет и самые добрые пожелания Вашему семейству. Мужья всегда заняты, и потому я тревожу Вас. Не знаю, как закончилась ваша поездка, надеюсь, все более или менее благополучно. Георгий Николаевич всем очень понравился, и даже было так, что я позвонил в Мичиган Игорю Ефимову и стал делиться впечатлениями, а он меня прервал и говорит: Надеюсь, у вас хватило практицизма оценить масштабы и качество деятельности Валка, а также извините за назойливость принять какие-то решения.

Может быть, Аксенов дал вам какие-то рекомендации он — не вам четаа если нет, подумайте о моем агенте, экземпляр "Руслана" по-английски я найду, нужны две-три копии газетных заметок с лестными эпитетами и, разумеется, на английском языке.

Простите еще раз, что лезу не в свои дела, но мне обидно, что вы — такие лопухи. Я сейчас закончил повесть для "Ардиса",1 которую писал с утра до ночи.

Для "Граней" она ни в каком смысле не подходит — это эмигрантская склочная кутерьма, а вот через неделю я сяду писать для "Граней" рассказ под названием "Лишний",2 об одном знакомом газетчике, который был гибридом Печорина с Остапом Бендером Я догадываюсь, что Г. Два дня назад повесился в Техасе Яков Виньковецкий. Так что в подробности не вдаюсь.

Скажу коротко, что у него был тройной кризис: Большой привет Георгию Николаевичу и Вашей матушке. Довлатов 1 Речь идет о книге С. Очень рад, что Вы позвонили хотя денег жалко и ликвидировали неясности. Я уж действительно начал огорчаться.

Да еще Марк Александрович1 подлил масла в огонь, сказав: Поскольку мы вступаем в отношения "автор—редактор", хочу осветить некоторые моменты: Меня никогда не обидит прямой, лаконичный отказ. Я заранее признаю право редактора отклонять любую рукопись, не отчитываясь в причинах.

Когда я работал в "Новом американце",3 то настрадался от самолюбивых авторов, и совсем не хочу подвергать Вас таким же мучениям. Единственной реакцией на отказ будет то, что я вскоре пришлю Вам следующую рукопись. Мне известно, что "Грани" имеют вполне достойное "направление", и потому, если мой рассказ окажется "не в русле", то ничего оскорбительного я в этом не увижу.

Мне известно также, что Вы заканчиваете роман о войне и, очевидно, будете публиковать его в своем журнале4 чего мы с нетерпением ждемто есть в "Гранях" может не оказаться места для рассказа повести? В этом случае, если ждать надо, скажем, год, то я бы переправил рукопись Максимову, а Вам бы месяца через два-три прислал бы что-нибудь новое, или даже раньше, и покороче.

Я абсолютно спокойно отношусь к любым сокращениям, и уж Вам-то доверяю в этом полностью, но вписывать что-либо — нежелательно. Чем талантливее вписавшее лицо, тем инороднее будет эта фраза или строчка. Ждем Вашего военного романа. Вы, конечно, не хуже меня знаете, что, как это ни поразительно, бесцензурного русского романа о последней войне — не существует. Я не читал "В окопах Сталинграда", охотно допускаю, что это хорошая книга, но при этом совершенно уверен, что она цензурная, иначе быть не могло.

То же и с Василем Быковым, разве что в столе у него хранится какое-нибудь "Прощай, оружие! О Симонове нечего и говорить, там половина глав начинается словами: Не помню, говорил ли я Вам, что когда-то мне довелось беседовать с Куртом Воннегутом, и я спросил: Явно Вас имел в виду. Заклинаю Вас быть практичным, когда будете устраивать свою книгу в Америке. Здесь нужно печататься в крупных издательствах не для шика и даже не ради большого аванса, а потому, что книги, изданные в крупных фирмах, рецензируются в крупных газетах и журналах и попадаются на глаза киношникам.

То, что по "Руслану" до сих пор не сняли фильма — дикость. Англичанин Майкл Скэммел6 говорил недавно, что он предоставил своего агента Аксенову и Войновичу. Кажется, фамилия этого агента — Бочарт, и он наверняка деловой и опытный.

Вы же там сообщаетесь с Войновичем а может быть, и со Скэммеломпоговорите с. С другой стороны, автор детективов Фридрих Незнанский7 очень доволен посредничеством "Посева", и книжка его продается во всех гастрономах Нью-Йорка. Так или иначе, заставьте себя быть практичным. Габи Валк до сих пор шипит на меня за то, что я развратил Владимова рассказами о хорошо организованных выступлениях Войновича и Максимова.

Я же остаюсь при своем убеждении, что мелкий деляга В. Извините за низменные поучения. Не обращайте внимания на длину моих писем. Если Вам когда-нибудь понадобится писать мне, пишите очень коротко, не сообразуясь с размахом моих посланий.

Я, наверное, единственный автор, который письма пишет с бульшим удовольствием, чем рассказы. Довлатов 1 Марк Александрович Поповский род. До разрыва с ней в г. В "Гранях" опубликована одна глава: О том же самом он писал мне пять лет спустя: Теоретически самое ужасное, если бы Достоевский что-то вписал в мое произведение" 6. Очень рад был Вашему письму и благодарю Вас за добрые слова. Буду ждать го номера. Видимо, это инерция звукового трафарета: Надо мне быть повнимательнее. Только что я звонил одному американизировавшемуся приятелю и спрашивал, как должна выглядеть бумага о том, что я плачу налоги в США.

Если это неправильная бумага и деньги все-таки вычтут — не страшно, они пойдут на борьбу с тоталитаризмом. Теперь насчет статьи "о моем творчестве". Я Наталью Шарымову2 знаю 25 лет, она способная тетка когда не ленится и не морочит голову со срокамино вообще-то, в данном конкретном случае, если Вас это не смущает, я бы предпочел обратиться к кому-то другому. Именно дружбы с Натальей я и опасаюсь, боюсь, как бы она не написала чего-нибудь такого: Раньше, до Вашего письма, я, конечно, не мог обратиться к кому бы то ни было с призывом: Но теперь Вы создали для меня выигрышную ситуацию, и я могу использовать более или менее пристойную, объективную формулировку: Есть Парамонов, есть Игорь Ефимов, есть, наконец, профессор Серман,3 академический филолог, классицист, человек широких интересов, писал о Батюшкове, Державине, Хармсе, Добычине, о чем угодно, и всегда толково, в общем — ленинградский профессор старой школы.

Здесь было много ресторанов и отовсюду слышалась музыка. Я смотрел на причалы, у которых было ошвартовано несколько пароходов, на маяк при входе на Сочинский рейд, и еще дальше, туда, где море сливалось с небом и где мне предстояло плыть всего через несколько часов.

Я думал о том, что завтра для меня наступит новая жизнь: Впервые я не считал денег и официантка принесла мне хорошего вина и дорогой закуски.

Аккорды и текст песни Танцы 4 группы ЛЕНИНГРАД

Но вино не веселило. Грустно не потому, что я больше не увижу этого города. Это не смущало. Грустно — от одиночества. Я прожил уже большую часть жизни и испытал все, кроме счастья. Мне было уже 35 лет, но я не имел ни семьи, ни дома, ни даже счастливых воспоминаний о. Я просто физически не мог принять лживую, людоедскую коммунистическую философию и коммунистическую систему, которая правила в моей стране, и в ответ система не принимала.

Водиночестве есть одна положительная сторона: Порой эти размышления могут оказаться полезными. Мои размышления еще 3 года назад привели меня к решению бежать на Запад, чтобы там бороться против коммунизма открыто. Бежать я решил вплавь, предпочтительно спрыгнув с парохода подобно Мартину Идену, ибо мне, хорошему пловцу-марафонцу, унаследовавшему это искусство от своего отца, форсировать морскую границу было легче, чем сухопутную. Три года я посвятил приготовлениям к побегу. Мне надо было выбрать место старта, сконструировать необходимые в заплыве технические вспомогательные средства, найти оптимальные продукты питания, изобрести методы маскировки и найти источники финансирования предприятия.

Теперь все было позади. Приближался решительный экзамен, который покажет, правильно ли я все выбрал и рассчитал. Старт Был понедельник 13 августа года. Увидев в иллюминатор, что швартовы заведены, я впервые за весь путь от Сочи до Батуми вышел из своей каюты.

На улице был дождь, дул сильный ветер и я надел целофановый плащ. Воротник плаща я поднял. Это я сделал не только для предохранения от дождя, но и для того, чтобы никто из пассажиров или неизбежных агентов КГБ меня не запомнил.

В руках у меня был чемодан и сетка. В сетке — маска, трубка, шерстяная рубашка, плавки и шапочка. В карманах шерстяной рубашки находились завернутые в презервативы паспорт, шоколад, фотокарточка моих родителей, военный билет, диплом штурмана, рублей денег, несколько пробирок с коньяком и виноградным соком, а также часы, компас, фонарик и свисток.

Ожидая очереди у трапа, чтобы сойти на берег, я случайно услышал, как коридорная сказала пассажирке, видимо своей знакомой: В моей голове почему-то задержался только что услышанный разговор между коридорной и пассажиркой и я некоторое время думал о.

Выйдя за ворота, я направился к центру города. От сильного ветра и дождя стало прохладно. Я быстро шел по знакомым улицам и повторял подражая Есенину: До сумерек, когда я намеревался начать свой побег, оставалось еще 5 часов. Мне нравился этот ресторан: Но сейчас деньги не представляли для меня ценности.

Все равно, завтра они превратятся в простые бумажки — зачем их беречь? Дойдя до Морского вокзала, я сдал чемодан в камеру хранения, опять-таки на имя Николаева, и взял квитанцию.

В чемодане были запасные вещи на всякий случай. После моего побега никто бы не догадался кому принадлежал этот чемодан. Моих отпечатков пальцев в КГБ тогда еще не было, а всякие метки на одежде я спорол. Теперь в руках у меня осталась одна сетка и я, облегченно вздохнув, пошел с ней в ресторан. На улицах всюду были лужи, а когда я, подходя к ресторану, взглянул на Приморский парк, то увидел вокруг высоченного памятника Сталину целое озеро.

И решил, что — хорошо, потому что в парке в такую погоду не будет гуляющих и я без свидетелей войду в воду. Сев за столик, я заказал немного Цинандали, грузинский сыр, первое, второе и компот. Просидев за обедом настолько долго, насколько было прилично, я расплатился и пошел в туалет.

В туалете оказалось несколько глухих кабинок. Зайдя в одну из них, я скинул с себя всю одежду и надел плавки и шерстяную рубашку. Низ рубашки я стянул шнуром и два конца этого шнура, выпущенные спереди и сзади, связал между ног. Затем, другим шнуром, пришитым к рубашке, я стянул эту рубашку и концы шнура связал на груди.

Карманы рубашки с разными предметами и документами были тяжелы и сильно выпирали. Я натянул и застегнул на пуговицы специальный пояс, который поддерживал эти карманы. Поверх всего я снова надел свои спортивные брюки, бабочку и целофановый плащ. Когда я вышел на улицу, то увидел, что дождь перестал. Появились гуляющие и среди них — пограничный патруль, который останавливал подозрительных пешеходов и проверял у них документы.

Ведь, мой паспорт уже упакован в презервативы! Мой взгляд упал на рекламу кинотеатра. Конечно, на такой фильм было мало желающих и кассирша откровенно скучала. Я подошел к кассе, сунул рубль в окошко, взял билет и, не дождавшись сдачи, проскочил в кинозал.

Кинозал был почти пустой, лишь кое где сидели парочки, которые не нашли в сырую погоду другого места для объятий и поцелуев. На экране чередовались глупо-самодовольные физиономии доярок, свинарок и, конечно, Никиты Сергеевича Хрущева.

В другое время я ни за какие деньги не согласился бы смотреть этот фильм, но теперь, зная, что это — в последний раз, я смотрел даже с каким-то интересом. Подобный интерес испытывает естествоиспытатель или натуралист, наблюдая за жизнью диковинных животных. Вдруг, кто-то дотронулся до моего плеча. С удивлением и неудовольствием я увидел кассиршу, пришедшую в зал, чтобы отдать мне сдачу с рубля.

Больше мне не хотелось сидеть в кинотеатре. Я встал и вышел на улицу. Мои часы были спрятаны далеко и я стал искать уличные часы на проспекте Сталина. Когда я нашел их, они показывали восьмой час. То и дело проезжали военные машины набитые пограничниками. Батуми напоминал собою фронтовой город.

Где-то, совсем близко, всего в 15 километрах, была Турция, где шла совсем другая жизнь, где начиналась другая планета… Я зашел в кофейную, которая попалась мне на пути, и в первый раз в жизни был обрадован тем, что там стояла очередь.

Я пристроился в конец очереди и когда получил стакан кофе, долго стоял с этим стаканом у высокого столика и задумчиво смотрел в окно. К вечеру народу на улицах прибавилось. Допив свой кофе, я опять стал ходить по улице Сталина взад и. Я свернул в одну из боковых улиц, ведущих к Приморскому парку, и неторопливым шагом направился к заранее намеченному месту, равно отстоящему от пограничных вышек и от прожекторов справа и слева.

В году еще не были вырублены вековые пальмы, растущие вдоль неширокого пляжа. Между пальмами росли декоративные кустарники и стояли скамейки. Как раз в том месте, где я собирался стартовать, скамейка оказалась занятой.

На ней сидели юноша и девушка. Я сел на другую скамейку, метрах в семи от. Скамейка была мокрая, но какое это теперь имело значение! Метрах в двадцати от меня шумело море. Ветер был балла четыре, море — балла три. Волны периодически обрушивались на галечный пляж и покрывали его весь, вплоть до линии пальм и декоративных кустарников, за которыми стояли скамейки.

Затем, изойдя пеной, откатывались назад, оставляя позади тонкие струйки, текущие между камнями.

  • В Барнауле впервые выступит «Ленинград»
  • Лицом к событию. Золотой юбилей русской службы Радио Свобода
  • Поверх барьеров с Иваном Толстым

Небо было в низких, тяжелых тучах. С моря шел туман. Чувствовалось, что опять будет дождь. Темнеет в Батуми. Не просидел я и десяти минут, как парочка на соседней скамейке стала растворяться в наступающей ночи. Прожекторов еще не зажгли. Я знал, что от момента наступления достаточной для моих целей темноты, до момента, когда включают прожектора, проходит около одной минуты.

Для меня — достаточно. Все еще сидя на скамейке, я тихо наклонился к земле и, захватив несколько камней, запихал их в карманы моих брюк. В карманах я нащупал какие-то бумажки. Я скинул с себя плащ, рубашку, брюки и сандалеты, и запихал все это в сетку. Ручки сетки я связал. Затем надел маску, просунул под ремень маски трубку и взял мундштук себе в рот. Схватив сетку с вещами в левую руку, я прошел еще несколько шагов к воде и лег на гальку головой в сторону моря, в ожидании очередной волны.

Когда волна накрыла меня, я нырнул и, сколько позволяло дыхание, плыл под водой. Потом поднял голову, сделал выдох и вдох через трубку и опять нырнул под воду. Снова подняв голову над водой и оглянувшись назад, я увидел, что меня отделяло от берега уже метров тридцать.

Тогда я разжал левую руку и дал возможность сетке с вещами уйти на дно. Освободившись от вещей, я поплыл как спринтер… Прожектор включили через несколько секунд. Вся вода вокруг меня осветилась так, что я увидел даже мельчайшие взвешенные частички в набегающих одна на другую крутых волнах.

Поднырнув глубже, чтобы трубка ушла под воду, я плыл изо всех сил. Я плыл под водой так долго, что, казалось, легкие мои больше не выдержат без воздуха. Когда уже не было больше сил сдерживать дыхание, луч прожектора, наконец, соскользнул с того места, где я плыл, и ушел куда-то в сторону. Я сразу под-всплыл под трубку и в мои легкие влился живительный морской воздух.

Радость и удовлетворение от отлично сделанной работы охватили. Я рассчитал все с точностью до секунд и — все совпало!

Между моментом, когда я вошел в воду, и моментом включения прожектора прошло не больше одной минуты. Но за эту минуту я отплыл от берега почти на сто метров.

Пока прожектор настраивали, пока наблюдатель адаптировался для наблюдения, прошло еще какое-то время. И я еще больше удалился от берега. Попробуйте в море, в трех-балльный шторм, вдали от берега обнаружить трубку пловца! Я думаю, это — невозможно. Еще во время подготовки к побегу я обрезал трубку так, чтобы только самый минимум торчал из воды. Я хотел еще покрасить трубку в зеленый или голубой цвет, но потом передумал.

Какое имеет значение цвет 5-ти сантиметрового отрезка трубки, выглядывавшего над водой! Больше луч прожектора на мне не останавливался. Он лишь временами скользил по. Это случалось, когда прожектор разворачивали вдоль берега и второй раз, когда его направляли перпендикулярно берегу. Я уже не боялся, а хладнокровно следил за прожектором. Когда его луч медленно подходил ко мне, то вода начинала постепенно светлеть.

За несколько раз я запомнил степень освещенности воды непосредственно перед тем моментом, когда луч должен был упасть на меня, и успевал вовремя поднырнуть. Скоро начался дождь и на море опустился туман. Тогда я снял маску и трубку и бросил их в воду, так как прожектора вообще перестали представлять для меня какую-либо опасность. Бледные пятна прожекторов, маяка и мигалок слабо просвечивали сквозь дождь и туман, но звезд не было видно.

Я упустил из виду, что вблизи берега было сильное противное течение. Едва я изменил курс, как обнаружил, что плыть стало много труднее. Ветер и волны препятствовали моему движению. Они то и дело ставили меня вертикально и забрасывали мне в рот воду и я, отплевываясь и чертыхаясь, снова возобновлял свое движение с нуля, когда вся поступательная инерция была уже погашена.

В довершение всего, температура воды в море оказалась не одинаковой. Один слой был теплый, другой — холодный. И плыло огромное количество деревьев, веток и коряг. Проливной дождь вызвал разлив пограничной реки Чорох. Река Чорох разлилась по лесам, растущим на ее берегах, и понесла в море в своем стремительном потоке все, что не было хорошо укреплено. Этот стремительный поток еще больше усилил прибрежное течение, которое и без того мешало мне плыть.

Я пожалел о том, что утопил маску. Она могла бы предохранить мои глаза от ударов встречных деревьев. Однако, делать было нечего. Я положился на Господа и продолжал плыть. Скоро туман с дождем создали такую пелену, что огни маяка и прожектора пропали из вида. С их исчезновением появились дополнительные трудности.

Теперь единственным указателем курса остался компас. Когда очередная волна с силой ударив мне в лицо, как во время боя на ринге, останавливала меня и я терял направление, то приходилось вынимать из кармана компас и фонарик и определять курс по компасу.

Вообще-то у компаса была светящаяся стрелка, но она светилась так слабо что я не мог быть уверенным. Поэтому я освещал шкалу своим фонариком. Я держал фонарик в одной руке и пальцем нажимал кнопку его включения. В другой руке у меня был компас. Работая ногами, я ждал, когда стрелка компаса перестанет бегать как угорелая, и снимал отсчет. Затем убирал компас и фонарик обратно в карман, запихивал туда же шнуры, которыми они были привязаны на всякий случай, и продолжал плыть на юго-восток до тех пор, пока следующая волна не сбивала меня опять с курса.

Тогда все повторялось сначала. Я тратил так много сил в этой борьбе со стихией, как никогда раньше. Мелькнула мысль подкрепиться шоколадом или коньяком, но я ее сразу отбросил, как только подумал, сколько драгоценного времени при этом потеряю. Даже остановиться для того, чтобы посмотреть на часы я считал нецелесообразным. Я хорошо сознавал, что моя скорость при противном ветре и противном течении — минимальна.

Поэтому я стремился проплыть до рассвета хотя бы только те пятнадцать километров, которые отделяли меня от Турции. Я знал, что примерно на половине этого пути находится устье реки Чорох, откуда вытекает стремительный поток, мешающий мне плыть.

Когда я миную реку Чорох, плыть мне станет много легче.